Библиотека > Культурологические тексты > Ле Гофф Жак. С небес на землю

...Мне кажется, между серединой XII в. и серединой XIII в. (датировка очень приблизительна) я выявил глубинное изменение основной совокупности ценностных ориентации в западном обществе. Этот решающий поворот произошел, я полагаю, под воздействием осознания значительной частью мужчин и женщин того времени громадного подъема, который когда-либо знало христианское общество Западной Европы после 1000 г. и который в целом продлился до середины XIII в. (хотя и не был вполне одновременным в разных регионах). Этот подъем (с большей или меньшей интенсивностью и с хронологическим смещением в зависимости от места и социальных условий) затрагивал самые разные сферы: технологическую, экономическую, художественную, религиозную, социальную, интеллектуальную, политическую. И на все эти сферы накладывала свой отпечаток система ценностных ориентации. Все эти сферы вместе взятые составляли некую историческую структуру, которую, однако, следует анализировать вне всякого мертвящего противопоставления базиса и надстройки. В условиях всеобщего взаимодействия этих сфер та или иная из них становилась в ходе общей перестройки ведущей. Это был то рост городов, то аграрная революция, то демографический рост, то появление схоластики и нищенствующих орденов, то складывание сильного государства, то трансформации крестьянства, то появление новых общественных слоев в городе; в любом случае каждое из этих явлений находилось во взаимодействии со всеми другими...

Подъем X — XIII вв. и обращение к миру земному

Перелом этих столетий может быть понят лишь в более широких хронологических рамках. Необходимо учитывать, с одной стороны, общую периодизацию средневековья, с другой — периодизацию более узкой эпохи высокого средневековья. Так, можно напомнить, что средневековье начинают то во II — IV вв, то в VII — VIII вв., то примерно в 1000 г. Его заканчивают то в конце XV в., то, как думаю я сам, на рубеже ХУП1 и XIX вв. с Великой французской революцией и промышленным переворотом. Далее надо иметь в виду подъем X - XIII вв., Ренессанс XII в. и т. д. и т. п.

Я определяю этот период осознания великого подъема (приходящегося на эпоху высокого средневековья) и одновременной перестройки ценностных ориентации как время низведения высших небесных ценностей на бренную землю е. Идея состоит в том, что среди всех возможных культурных осмыслений того вызова, которым являлся для традиционной системы ценностей раннего средневековья великий подъем, начавшийся около 1000 г., центральным оказалось именно обращение к земному миру и его ценностям. (Это обращение происходило, конечно, в рамках, допускавшихся христианством, и при сохранении доктрины презрения к миру — contemptus mundi.)

Составляющие великого подъема X - XIII вв. хорошо известны. Это демографический рост, когда численность христиан выросла примерно с 27 млн человек в 700 г. до 42 млн к 1000 г. и до 73 млн человек в 1300 г. Это экономический рост, затронувший как деревню — в связи с распашками нови и тем, что Дюби назвал «агрикультурной революцией»- так и города. (Складывается новый тип города, весьма отличный от античного; его специфика выражалась в прогрессе ремесла, в развитии зачатков промышленности - особенно в текстильном производстве и строительстве, где используются машины - мельница и ее варианты; одновременно намечается революция в торговле, которая добавила к сети местных и региональных рынков возрождение дальней торговли; распространяется денежная экономика.) Это политический подъем с коммунальным движением и генезисом со- временного государства. Это новая волна христианизации с обращением в веру новых народов, григорианской реформой, крестовыми походами, созданием нищенствующих орденов. Это расцвет искусства -сначала романского, а затем готического. Это интеллектуальный расцвет, появление городских школ, прогресс в развитии грамотности и местных языков, создание университетов, возникновение схоластики.

Итак, мне кажется, во всех этих новациях (а первый знак смены ценностных ориентации - это как раз то, что новация — доселе подозрительная и осуждаемая - перестает быть таковой, оценивается позитивно и даже обретает знак благородства. Характерный пример — «Житие святого Доминика», где в Доминике прославляется новый человек, а в его ордене - орден Проповедников - новый орден) есть общий знаменатель, который в то же время является следствием и результатом этих сдвигов. (Излагаемые ниже соображения - первый набросок давно вынашиваемых идей, которыми я впервые делюсь здесь с читателем.)

Конечно, и в раннее средневековье непосредственной целью человеческой жизни и борьбы была земная жизнь, земная власть. Однако ценности, во имя которых люди тогда жили и сражались, были ценностями сверхъестественными - Бог, град Божий, рай, вечность, пренебрежение к суетному миру и т. д. (характерен пример Иова -человека, сраженного по воле Бога). Культурные, идеологические, экзистенциальные помыслы людей были устремлены к небесам.

Конечно же, не все изменилось разом, в течение одного столетия, где-то около 1200г. Люди оставались христианами, всерьез заботившимися о своем спасении. Но отныне это спасение достигалось двойным вкладом: как в небесное, так и в земное. В это же время возникают законные, с точки зрения христианства, спасительные ценности. Так, труд из отрицательной ценности - наказания - трансформируется в позитивную — участие в созидательных деяниях, угодных Богу: небесные ценностные идеалы как бы низводятся на землю. Отступает мысль о том, что всякое новшество запретно, ибо вдохновлено дьяволом. Инновация, технический прогресс не отождествляются более с грехом. Радости и красоты рая могут теперь реализовываться на земле. Человек, сотворенный «по образу и подобию Божьему»оказы-вается способным создавать на земле не только то, что препятствует спасению, но и то, что может этому спасению помочь. Становится явственнее акцент на то, что Адам и Ева были спасены из ада Иисусом во время его схождения в Лимб. История теперь не закат, приближающий к концу мира, но восхождение к «исполнению времен».

Мою гипотезу, что обращение к мирскому выражало главную тенденцию исторической эволюции на рубеже XII — XIII вв., подтвердить не просто; доказательство ее ставит перед историком ряд методологических проблем.

История, о которой идет здесь речь, - история ментальная. Она оперирует понятиями из сферы идеологии и мира воображения, каковые близки, но не тождественны. Кроме того, эта история не всегда получает эксплицитное выражение. Она требует специального анализа источников, ибо это - история неявного, имплицитного. Чтобы отыскать ее следы, не существует каких-либо специфических источников. Историку ценностных ориентации, как и историку мен-тальностей и чувств, приходится исследовать самые разные по характеру тексты, относящиеся к различным областям, притом в пределах весьма обширного хронологического периода. Перед нами — история диффузного и размытого, история, хронологические рамки которой неопределенны.

Теперь — несколько соображений о трех стержневых направлениях анализа этой «сходящейся размытости»Первое из них — анализ культурного и ментального инструментария, обеспечивающего рождение неких представлений (и соответствующей им практики). Речь идет об идеях, касающихся понимания экономического роста и умения считать; о представлениях, допускающих вторжение людей в сферу, отводимую ранее лишь Богу; речь идет, таким образом, о преобразовании умственного инструментария. Второе направление анализа — отношение к земному, особенно к жизни, к человеческому телу, к земле, к земной истории. Третье направление — это анализ разграничения в системе ценностей и представлений церковного и светского, духовного и мирского, сакрального и профанного.

Напомню, что эта перестройка ценностных ориентации потребовала преодоления ряда идеологических препятствий. Так, вновь подчеркну важность допущения новаций и ограничения сферы незыблемого следования «авторитетам»(аи1;огп,а1ез) в области религии, интеллектуальной деятельности и искусства. Стоит обратить внимание и на преодоление характерных для раннего средневековья и унаследованных еще от раннего христианства представлений о том, что мир стар, что он вступил уже в фазу своего упадка, в так называемый «шестой возраст»что это старение необратимо, что он не столько «живет»сколько «доживает»(ггшг^из senesit). Нередко случалось, что борьба между старыми и новыми ценностями заканчивалась компромиссом. Так, по поводу следования авторитетам Бернард Шартрский из кафедральной школы Шартра, одного из крупных очагов Ренессанса XII в., утверждал: «Мы — карлики, сидящие на плечах гигантов. Мы видим лучше и дальше их, но не потому, что у нас острее зрение или выше рост, а потому, что они вознесли нас столь высоко... ». Эта смиренная позиция новых интеллектуалов как бы уравновешивает их же утверждение о превосходстве их знания над знанием древних авторитетов, особенно Отцов Церкви.

В других же случаях в число признанных авторитетов включались, кроме древних, новые учителя из университетских магистров. Рядом с авторитетами authentica появляются, таким ебразом, авторитеты magistralia.

Рост и счет

Мысль о том, что мир стареет, порождающая даже — вопреки очевидным фактам — убеждение, будто бы человечество мельчает, — эта мысль хорошо согласовывалась с характером экономики раннего средневековья. То была экономика застоя, способная лишь уберечь людей от голода (с чем, впрочем, она не всегда справлялась). Эта мысль была созвучна и характеру интеллектуальной деятельности, нацеленной лишь на хранение, копирование и придание христианского звучания античным авторам или же на разъяснение Священного Писания и Отцов Церкви.

В XII - XIII вв. в сфере экономики происходят немаловажные перемены. Необходимость кормить и обеспечивать всем необходимым возрастающее в ходе демографического подъема население влечет широкое распространение мельниц, все более интенсивное их использование (в железорудном деле, в пивоварении, в сукновальном производстве, в водоснабжении и т. п.). Одновременно вертикальный ткацкий станок сменяется горизонтальным, в XIII в. изобретают кулачковый вал, позволяющий преобразовывать непрерывное движение в переменное возвратно-поступательное. Все эти новшества порождают новую ценность: производительность труда.

В области сельского хозяйства «агрикультурная революция»и в частности постепенная замена (там, где почвы, климат и организация хозяйства это позволяли) двухполья на трехполье, увеличивали примерно на одну шестую площадь обрабатываемой земли и открывали возможность сезонного разнообразия культур. Это сопровождалось повышением престижности сельского труда вследствие осознания такой ценностной категории, как экономический рост. Рационализировался учет производительности сельскохозяйственного труда. Появляется понятие урожайности (по старофранцузски: «responce des bles», т. е. урожайность, измеряемая отношением собранного зерна к посеянному). Все чаще появляется мысль об улучшении (melioratio) агрикультуры. Она формулируется в договорах о сдаче земли в пользование, в новых агрономических трактатах, создаваемых в XIII — начале XIV в. в областях передовой агрикультуры и наиболее плотного заселения - Англии, Фландрии, Северной Италии. Возрождается утраченный со времен античности жанр описаний образцового хозяйства. Среди таких трактатов учебник «Housebondrie» («Трактат о хозяйстве») Уолтера Хенли, «Ruralum commodorum opus»(«O выгодах сельского хозяйства*) Петра Крещенция, переведенный в середине XIV в. на французский язык по распоряжению Карла V.

Хорошо известно, что в сфере торговой деятельности развивалось понятие барыша, выгоды (lucrum). Это побудило церковь разработать специальную казуистическую систему, регламентировавшую действия, ведущие в конечном счете к капитализму, которые церковь осуждала как «постыдную прибыль »(tupre lucrum). Это изменение ценностных ориентации и ментальности сопровождалось формированием новой техники банковских расчетов, о чем ясно свидетельствует книга пизанца Леонардо Фибоначчи об основах счета «Liber abaci»(1202).

Хозяйственный учет становится средством местного и даже государственного управления. Пионером в этом деле был Вильгельм Завоеватель. В1086 г., после завоевания Англии, он распорядился составить полный перечень владений короны - мероприятие, которое настолько удивило современников, что эта опись была названа «Книгой Страшного суда». Аналогичным образом граф Фландрский распорядился в 1187 г. составить документ с цифровой оценкой своих доходов - так называемый «Gros Brief «(«Большой список»). Тогда же во Франции Филипп-Август (1185 — 1223) приказал регулярно учитывать доходы своего домена; не случайно дошедший до нас фрагмент такого отчета за 1202 - 1203 гг. именуется, правда не совсем оправданно, первым известным нам бюджетом французской монархии.

Как хорошо показал Александр Меррей, около 1200 г. людьми овладевает прямо-таки «мания счета». В этой атмосфере счета и расчета в сознании христиан складывается и понятие чистилища. Грешник искупает свои грехи в месте, расположенном между адом и раем, за время, пропорциональное содеянным проступкам. Впрочем, открывается возможность сократить это время через систему индульгенций, через пожалования в пользу церкви и на бедных, через участие в мессах. С потусторонним миром устанавливаются своего рода деловые отношения, строящиеся на арифметическом учете грехов и заслуг и концепции пропорциональности. Понятием пропорциональности в это время интересуются очень живо, оно сформулировано в «Началах» Евклида, многократно тогда переводившихся. Жак Шифоле изящно и проникновенно именует это «бухгалтерскими отношениями с потусторонним миром».

Вторжение в область божественного: время, наука, мир иной

Изменения, преобразующие понятие времени, также свидетельствуют о глубинных переменах в сознании эпохи. Раньше думали, что время - дар Божий — не может быть предметом торговли. Исходя из этого, осуждался ссудный процент и в результате создавались препятствия тому, чтобы торговый подъем, связанный с практикой использования векселя, мог бы иметь далеко идущие последствия. Не в силах более поддерживать эти ограничения, церковь ищет теперь способы оправдать выгоды, приносимые ходом времени. Она найдет обоснование этому в понятии риска, связанного с торговым предпринимательством; осмысливается тот факт, что торговец ведет специфическую деятельность, что его труд, хотя и имеет иную природу, сравним с трудом ремесленника или земледельца.

Новое представление о времени формируется в середине XII в. также и в художественной литературе, в частности в куртуазном романе, где время составляет основу рассказа, включающего многочисленные эпизоды и неожиданные сюжетные повороты. Параллельно происходят изменения в ментальности, касающиеся науки. Они связаны, в частности, с развитием образования. Начинается эпоха, когда обучение, дотоле являвшееся монополией монастырских школ, берут в свои руки миряне, а некоторые из них делают это своей профессией и источником средств к жизни. По диатрибе св. Бернарда против «торговцев словами» (venditores verborum) можно понять, сколь скандальной представлялась людям традиционных взглядов оплата занятий наукой: ведь возможность занятия ею - дар Божий - не должна вознаграждаться деньгами. Изменение воззрений в этой области дало толчок к возникновению университетов.

Создание купеческих и университетских корпораций («uni-versitas») и обозначает «объединение», «корпорация») свидетельствовало о том, что идеологические препоны, мешавшие развитию этих новых профессий, были преодолены. В обоих случаях это происходило одним и тем же образом. И торговец, и преподаватель получали оправдание и законное обоснование своим занятиям, так как было признано, что они трудились, а не обогащались пассивно. (Впрочем, купец, занимавшийся ростовщичеством, мог зарабатывать даже «во сне»так как деньги продолжали работать за него и в это время, что вызывало возмущение.) После сказанного легко понять, насколько фундаментальную роль играет в смене ценностных ориентации радикальная переоценка понятий, связанных с человеческим трудом.

Помимо сферы времени и сферы знания, была в конце XII — XIII в. еще одна область, где человек как бы вторгался в прерогативы Бога. Это — мир потусторонний.

В самом деле, чистилище (представления о котором детально разрабатываются как раз в это время), несмотря на то,что туда попадают после смерти, находится в попечении не только Бога. Время, которое души усопших могут там провести со времени индивидуальной смерти до Страшного суда, может быть сокращено благодаря благочестию живых, действующих под контролем церкви (молитвы, мессы, раздача милостыни); либо благодаря индульгенциям, приобретенным у той же церкви. Церковь как бы получает право присмот- pa за мужчинами и женщинами, находящимися в чистилище Раньше человек во время земной жизни зависел от суда церкви, а после смерти — только от суда Бога. Отныне души в чистилище зависят от совместного суда как церкви, так и Бога.

Во всех этих областях—идет ли речь об экономической деятельности, университетах или мире ином — перестройка ценностных ориентации осуществляется, направляется и контролируется как в теории, так и на практике главным образом нищенствующими орденами — этими духовными руководителями средневекового обновления.

Перемены в интеллектуальном и ментальном инструментарии: число, знание, письмо

Как хорошо показал уже упоминавшийся А. Меррей, распространению «арифметической ментальности»способствовало все возрастающее использование индийской цифровой системы (именуемой арабской), а также введение нуля, произведшего своеобразную революцию в арифметике. Число имеет теперь не только символический смысл, оно обретает нейтральность, становится инструментом простого счета и исчисления. Здесь также пришлось преодолеть теологические препятствия. Ведь Бог, согласно официальной доктрине, восходящей к Ветхому Завету, — единственный, кто может знать точное число существ и предметов. (Согласно Второй книге Царств, Яхве, разгневанный переписью населения, насылает на иудейский народ эпидемию, которая скосила его часть и сделала тем самым бессмысленной самую перепись — 2 Цар. 24.) Отсюда долго сохранявшаяся враждебность ко всяким попыткам переписей, предпринимавшимся государями и городскими властями. Даже флорентийский сборник рассказов XIII в. «Новеллино»пронизанный системой буржуазных ценностей, содержит в себе отзвук этих проклятий в адрес переписей.

В конце XIII в. применение «научных» расчетов при измерении времени станет толчком к созданию механических часов, распространение которых, несмотря на техническое несовершенство, было молниеносным. Час механических часов является четкой единицей, удобной для арифметических операций. Эта рационализация в измерении времени кладет для людей средневековья конец монополии колоколов, возвещающих о времени Бога и церкви; люди становятся подвластными механическому, измеряемому времени купцов и строящегося государства. Д. Лэнд прав, когда говорит по отношению к этой эпохе о «революции во времени».

Все это вместе взятое предполагало ориентацию на земные ценности, на ratio как логическое начало, разум и расчет в одно и то же время.

Перелом XII — XIII вв. означал, кроме всего прочего, торжество грамотности и знания. В городах распространяется начальное образование для мирян, их учат чтению, письму, счету. В 1929 г. в самом первом номере «Анналов экономической и социальной исто-рии»Анри Пиренн показал на примере городских школ Гента конца XII в. важность образования для средневековых купцов. Это особенно существенно для регионов, где преобладает городская буржуазия: Фландрии и Северной Италии. Впрочем (как это видно из статистических данных, собранных Пьером Депортом), и в таком городе, как Реймс (Шампань), дети также были в XIII в. широко охвачены школьным обучением.

В высшем образовании наблюдается постепенное распространение технических знаний. Как показал отец Шеню, в университетах XIII в. теология отходит от простой библейской экзегезы, от lectio divina (впрочем, и сама она благодаря распространяющейся практике глосс становится в известном смысле более «техничной»). Университетское образование порывает с ученическим штудированием божественной мудрости (sapientia), фундаментальные ценности которой связаны лишь с небесами, и обращается к знанию, создаваемому человеком на основе исследований (studium) и науки (scien-tia). Герберт Грундманн выявил, как устанавливается новая система доминирующих ценностей земного могущества, покоящаяся на трех опорах — Священство — Царство — Знание (Sacerdo — Regnum — studium). Он хорошо показал то, что справедливо названо им «повышением ценности науки в XIII в.» (Wertung der Wissenschaft in 13. Jahrhundert).

В появлении новых ценностных ориентации и новой практики особо заметен прогресс письменности. Главной ценностью остается устное слово. Жест или клятва лица, облеченного социальным или моральным суверенитетом, остается выше любого писаного слова. Но сила написанного уже подтачивала силу устного. Майкл Клэнчи хорошо показал это на материале XII — XIII вв. С распространением ученических записей, университетских рукописей, торговых книг письменный текст десакрализуется. Раньше письменный текст ассоциировался прежде всего со Священным Писанием, ныне же письмо приобретает обыденный характер, становится все более беглым. Появляется особый вид письма — курсив, допускающий многочисленные сокращения и лигатуры, чему способствовала замена тростниковой палочки на гусиное перо. Это письмо создается теперь не во имя Бога и Неба, но ради земного. В университетах новая система переписывания рукописей (pecia) множит число копий, возникает новый вид торговли - торговля рукописями. Появляются специальные лавки, торгующие ими. Устав университета Падуи в 1264 г. провозглашает: «Без рукописей не было бы университетов».

Отношение к телесному

Изменения затронули также отношение человека к самой его жизни, к его телу. Раннее средневековье провозглашало презрение к телу, его побуждения стремились обуздать, смирить. Тело считалось «мерзкой оболочкой души»(Григорий Великий). В XII - XIII вв. все изменилось. Тело стало признанной формой всякого одухотворенного существа, красота тела возвещала теперь красоту души. Как показали Элизабет Браун и Агостино Бальяни, даже в среде кардиналов и папской курии в конце XIII в. видно уважительное отношение к телу человека, в том числе и после смерти. Так, Бонифаций VIII запрещает расчленение тела умершего короля, хотя даже в 1270 г., после смерти Людовика Святого, эта процедура еще считалась обычной. ...

Отношение к жизни

Я рассмотрю в качестве примеров три ряда свидетельств повышения в глазах людей XII — XIII вв. значимости и ценности земной жизни: эволюцию отношения к смеху, изменение концепции святости, перемены в отношении к посмертной памяти о себе.

Монашество раннего средневековья приучало христианское общество пренебрегать земным миром. Одним из проявлений этого пренебрежения было подавление смеха, самого постыдного из звучаний, которые могут издавать уста. Аристотелевскому определению человека как единственного живого существа, способного смеяться, ригористическая традиция противопоставляла совсем иную концепцию. Ее исходным пунктом была констатация того факта, что, по свидетельству Евангелия, Иисус в своей земной жизни ни разу не смеялся. Поэтому и человек не должен смеяться, но, напротив, по мере сил своих плакать (как это по призванию делает монах), оплакивая собственные грехи и самую свою натуру, испорченную первородным грехом. В XIII в. смех в большинстве его проявлений узаконивается. Так, в концепции крупного теолога-доминиканца Альберта Великого посюсторонний смех, по крайней мере в некоторых формах, рассматривается как прообраз райской радости. Это весьма характерно для процесса переориентации ценностных представлений и их преобразования из «небесных»в «земные». »десь, как и во многих других случаях, воздействие нищенствующих орденов было определяющим. Если в теории главная роль принадлежала крупным университетским теологам, доминиканцам и францисканцам, то в повседневной практике — и это очень характерно — важнейшим образцом выступал Франциск Ассизский. Его «Гимн Творений»-свидетельство важных изменений в системе ценностей. Франциск всегда предстает с радостным лицом; он советует своей братии проявлять ту же веселость (hilaritas). Молодые английские францисканцы вновь основанного оксфордского монастыря так ревностно следовали этим советам, что, по свидетельству Томаса Экклстона (см. его «De adventu iratrum minorum im Angliam»), буквально заходились в приступах частого безумного смеха, вызывая даже беспокойство у руководителей ордена.

Любил посмеяться и Людовик Святой, очень набожный мирянин; он старался воздерживаться от смеха только по пятницам. О том, как относился он к жизни, говорит одно его высказывание, приведенное Жуанвилем. Отказавшись при угрозе кораблекрушения покинуть судно, он заметил: «Тем не менее нет никого, кто любил бы жизнь так, как я».

Эволюцию концепции святости в XII — XIII вв. прекрасно изобразил Андре Воше. Причисление к святым производилось, исходя из достоинств самой жизни и характера и количества чудес, совершенных «кандидатом»на сан святого. До XII в. провозглашение святым осуществлялось местными или региональными властями. На выбор канонизируемого (если он не был мучеником) влияли как народные настроения, так и настроения клириков из окружения того, кого желали провозгласить святым. С конца XII в. папская курия берет на себя право выбора святых, разрабатывая особую процедуру канонизации, через которую должен пройти «кандидат» Иннокентий III в начале XIII в. дополняет набор требований к канонизируемому лицу: отныне должны засчитываться лишь те чудеса, которые предполагаемый святой совершил после смерти; впрочем, эта рекомендация не всегда выполнялась. Это означало, что именно жизнь святого как таковая обретает большую значимость; сомнительные с точки зрения церкви чудотворные акты, совершавшиеся святым, перестают учитываться; право на святость дает в первую очередь дободетельная и благочестивая жизнь, проявления глубокого благочестия. Чудеса выступают как дополнение. Они могут подтверждать святость, но выражается она не в них. Святой традиционно выступает в чуде не как автор, а как посредник; единственным творцом чудес остается Бог. Тем не менее божественное вмешательство в формирование святых отныне представляется меньшим, чем раньше. Святой в каком-то смысле созидает себя сам, он предстает как «self-made man». Это подтверждает и известный сборник житий — «Золотая леreндa»(«Legenda Aurea») доминиканца Якобо Ворагинского, архиепископа Генуи. Предназначенный для широкого читателя сборник, имевший с момента своего распространения во второй половине XIII в. действительно необычайный успех, отдает явный приоритет святости прожитой жизни перед числом и блеском чудес.

Изменения затрагивают и отношение людей XII — XIII вв. к посмертной памяти о себе. Попытки преодолеть забвение имели в это время разное выражение. Например, возвращаются к утраченной со времен античности практике завещаний. С помощью завещания умерший сохраняет возможность напомнить о себе не только благо­даря посмертным молитвам, но и вследствие имущественных пожа­лований родным и близким.

Правом посмертного распоряжения своим добром сохраняет­ся для умершего связь с бывшими владениями. Увеличение числа заупокойных месс было направлено как на то, чтобы увековечить па­мять об умерших среди живых, так и на спасение души.

Вера в существование чистилища (как места очищения от гре­хов в период между смертью и Страшнвш судом) давала многим лю­дям то, что Пьер Шоню назвал «сверх-временем», а Филипп Ариес -«дополнением к биографии». Ибо при признании чистилища небеса не сразу следуют за земным существованием, тем более что души, находящиеся в чистилище, имеют право вернуться на землю и явиться живым. Таким образом, попасть в чистилище еще не озна­чает окончательно уйти из жизни.

Отношение к земным пределам и к истории

XII - XIII вв. являются временем важных открытий в пределах зем­ного мира. Христианские паломничества и деятельность миссионеров продолжаются и развиваются. Радость достижения «земных пределов»как реализации конечных духовных целей все более смешива­ется в них с удовольствием странствий. Христианин, считающий се­бя паломником к вечным небесам (homo viator), который должен по­стоянно чувствовать себя в пути (in via), все больше и больше интересуется самой этой дорогой, встречающимися в его странствии центрами земной жизни, даже если это центры религиозные (церк­ви или христианские реликвии). В результате паломничества и мис­сии приобретают оттенок туристических путешествий....

Система земных ценностей

Люди XII - XIII вв. создают новые системы ценностей, покоящиеся на земных основаниях и в этике, и в политике, и в религии.

Со времен античности и утверждения христианства человек знал в качестве живого примера для подражания Христу три варианта христианского героя - мученика, монаха и святого. Теперь, в XI — XIII вв., формируются две новые модели аристократических и чисто свет­ских героев, хотя сами эти герои и остаются христианскими.

Первую из этих моделей воплощает светский,-мирской кодекс куртуазии. Он характеризует, как это прекрасно показал Норберт Элиас, искусство жить и представляет кодекс хороших манер и иде­альных норм земного поведения. Он стремится внушить человеку четыре принципа такого поведения: вежливость (вместо грубости и насилия), храбрость, любовь и душевную широту, щедрость. Этот кодекс должен был сформировать цивилизованного воина и вписать его в рамки гармоничного целого, зиждящегося на двух главных оп­позициях: культура — природа и мужчина — женщина. Куртуазная любовь, которая, возможно, существовала лишь в воображении мужчин и женщин эпохи, впервые со времен поздней античности превозносит мирскую, земную любовь, существующую наряду с бо­жественной и небесной (и иногда пренебрегающую ею).

В XIII в. эта простая куртуазия уступает место более изощ­ренной, признающей своим идеалом безукоризненность (prud'hom-mie); этот идеал особенно отчетливо формулирует и стремится его воплотить Людовик Святой. Это синтез двух главных образов «Пес­ни о Роланде»: благочестивого Роланда и мудрого Оливье. Куртуазия выступает здесь в более умеренном воплощении и сочетает отвагу с мудростью, доблесть с разумом. Этот идеал остается мирским, да­же если его высказывает столь благочестивый человек, как Людовик Святой.

Тогда же формулируются две модели идеального общества. Первая предполагает реальное создание на земле возможно более совершенного общества. Такая попытка была предпринята Людови­ком Святым, когда он по возвращении из Святой Земли в 1254 г. издал в конце того же года известный ордонанс, предписывавший поддан­ным новый образ жизни и запрещавший богохульство, проститу­цию, ростовщичество, частные войны и войны между христианами вообще, всякую несправедливость, порчу монеты и т. д. В качестве знамения достижения всех этих целей Людовик ожидал увидеть земной успех - победу в крестовом походе. Это была утопическая попытка создать рай на земле! Такую же попытку предпринимает в 1256 г. Болонская коммуна, освободив всех живших в ее сельских владениях сервов, чтобы привлечь их в город. В идеалистическом об­личье здесь фигурировало вполне материальное стремление запо­лучить дешевую рабочую силу. Тем не менее эта акция — полуиллю­зия-полулицемерие - отражает надежду на создание на земле со­вершенного и счастливого общества. Не случайно болонский статут об освобождении сервов официально назывался «Райской кни­гою «Liber paradisus»).

Другой путь создания совершенного общества — чистая уто­пия, получившая свое выражение в литературе: это мечта о возвра­щении человечества не в христианский рай, но в Золотой век древ­ности. Ученую версию этой утопии мы найдем в «Романе о Розе» (ок. 1270 г.), фольклорную версию - в фаблио «Страна Кокань» (ок. 1250 г.). В одном случае перед нами человечество до своего социального рас­слоения, до появления насилия, несправедливости и войн; в другом — мир, не знающий голода, труда и смерти. А в центре всего — чело­вечество и земной мир, для которых нет нужды в небесах.

Изменения затрагивают, кроме того, область религии. Они бы­ли тесно связаны с обновлением церкви в результате деятельности нищенствующих орденов. Именно в это время складываются ерети­ческие учения, утверждающие полный отказ от мира, от всего мате­риального ради небесного. Но параллельно формируются воззрения, в которых главное — мечта о тысячелетнем царстве, возвещенном в Апокалипсисе, и наступлении Золотого века, когда исчезнут все ви­ды церковной и светской иерархии и начнется царствие святых мира сего. Эти воззрения преемственно связаны с наследием калабрийско-го аббата Иоахима Флорского (умер в 1202 г.), завещавшего миллена-ристский жар всему XIII в. и последующим поколениям. Именно эти­ми милленаристскими идеями францисканец-иоахимит Гуго де Динь старался заразить Людовика Святого после его возвращения из кре­стового похода 1254 г. во время бесед в монастыре Ийер...

Апокалиптические грезы проникают даже в область христи­анской ортодоксии. Так, на тимпане церкви в Конк идеологическим стержнем скульптурной композиции является, как это доказал Жан-Клод Бонн, сошествие на землю небесного Иерусалима.

Мирское и священное в мире вооображения, в литературе и искусстве

Еще более кратко, рискуя быть поверхностным, остановлюсь на области литературы и искусства, где вновь складывающееся разделение между небесным и мирским проявилось в XII - XIII вв. с особым блеском.

До XII в. искусство и литература имели лишь один сюжет — Бога. Ныне мирское, профанное отвоевывает себе место рядом с сак­ральным и за его счет. Перестройка ценностных ориентации и в этой сфере нередко осуществляется на основе некоего компромисса. Так, при изображении библейских сцен заказчик и художник акценти­руют внимание на мирских сторонах бытия, например на сценах строительства храма или замка, на сельских работах. Жизнь дея­тельная сопоставляется с жизнью созерцательной; живописное или скульптурное выражение получают сельскохозяйственные работы ежегодного календарного цикла. Словом, в искусство вторгается земная жизнь и жизнь человека. Атрибутами святых покровителей ремесел и корпораций становятся подлинные инструменты ремес­ленников. Изображение сцен воскресения из мертвых позволяет по­казать красоту обнаженного человеческого тела. Если человек пред­стает в романском и готическом искусстве земным «образом и подо­бием Бога», то небесный мир, снизошедший в храмы земные, приобретает, наоборот, отпечаток антропоморфной красоты. Это ка­сается, например, улыбающихся ангелов в Реймском соборе или «красивого» Бога в Амьенском соборе.

Искусство пытается выразить смысл преходящего, земного и любовь к нему. В скульптуре (такой, например, как на Доме Музы­кантов в Реймсе) чувствуются радость и красота музыки, скорее земной, нежели небесной. Изображению именно таких радостей по­священы изделия из слоновой кости, в изобилии появляющиеся в XII - XIII вв. по мере признания малых жанров искусства и способ­ные в совокупности составить настоящий светский музей куртуа-зии. В литературе - например, в «Романе о Розе»- этому созвучно ощущение течения времени, поиск способов показать полноту каж­дого момента жизни, оплакивание старости.

В общем, возрастает внимание к эфемерному, мимолетному, приобретает более высокую оценку все земное. В связи с тем что че­ловек заново осваивает пространство и наблюдаются важные изме­нения в построении линейной перспективы, происходит крупный сдвиг в системе художественного изображения, который именуют рождением реализма. Этот реализм также представляет свод неких правил, своеобразный кодекс, десакрализованный и профанный.

Кульминацией всех этих изменений является, безусловно, воз­никновение личности, - идея, на которой особо настаивает А. Я. Гуре-вич: (Бегло упоминая о «появлении личности» в XIII в., Ле Гофф ссы­лается на мои работы. Но моя идея, напротив, заключается в том, что предпосылки индивидуального сознания изначально заключены в христианстве. Мои мысли об индивиде Ле Гофф прочитал в статье, в которой, в частности, оспаривается мнение Ф. Ариеса, будто «ма-лая»или индивидуальная эсхатология пришла в XII или XIII в. на смену «великой»или всемирно-историеской эсхатологии. Я показы­ваю, что обе идеи — Страшного суда «в конце врмен»над родом чело-веечским и отдельного суда над душою индивида в момент его кончи­ны — в равной мере осходят к Евангелиям и потому не могут быть ис­толкованы как свидетелства «индивидуализации»идеи загробного суда в период высокого средневековья (примеч. А. Я. Гуревича).

Действительно, с появлением у людей, кроме имен, фамилий уменьшается риск спутать разных людей. Вера в чистилище увели­чивает важность смерти и индивидуального суда непосредственно по­сле нее - в ущерб Страшному суду в конце времен (приобретающему оттенок некой декоративной финальной картины без значимой функ­ции) . Появление в XIII в. индивидуального чтения про себя или впол­голоса также расширяет сферу личностного. В конце XIII в. появляет­ся индивидуальный портрет, торжествуют земные образы личности. Как прекрасно показано в исследовании М. Цинка, в литературе про­рывается «Я» и торжествует художественная субъективность.

Наконец, отступает вера в неотвратимость конца мира: угроза Страшного суда, изображаемая на порталах соборов, как бы отвра­щается. Земля не имитирует больше небо, она становится реальное - тью, небо же, наоборот, имитирует землю. Прогресс королевской юс­тиции теснит компетенцию Бога и небесного мира в целом. В конеч­ном счете, как в этом признается сам Людовик Святой, земная жизнь стоит того, чтобы быть прожитой. Происходит великое обращение христианского общества и земному миру. Расчищается путь для первых подступов к новому времени.




Источник: Одиссей. Человек в истории. - М.: Наука, 1991. - с.28-43.